Слоган фестиваля «Российское кино — прогноз на завтра». Есть ли у вас прогноз?

Я очень надеюсь, что мы переживем сложные времена. И надеюсь, что государство, которое в самые трудные моменты всегда кино помогало, нас не бросит. Это необходимо для того, чтобы индустрия жила. И в этом смысле, мой прогноз очень, я бы сказал, позитивный. Я думаю, что все в результате будет хорошо.

Сейчас у вас съемки «Войны и мира». Съемки — это ваш любимый этап работы над картиной?

Нет. Мой любимый этап — это когда прошла премьера. И мне ничего больше не нужно делать. Я вообще не очень люблю работать. Я всегда работаю много, но вынужденно.

Какой самый ненавистный этап работы над фильмом, над любым, и как вы с этим справляетесь? Что вам помогает в этом случае?

Во-первых, уверенность в том, что это когда-нибудь, рано или поздно, кончится. Другой разговор, что ты остаешься один на один с отснятым материалом. Это вторая проблема: ты понимаешь, что все, что ты снял, выглядит не так, как тебе казалось. Монтаж — чудовищная работа. Пожалуй, легче всего я себя ощущаю на записи музыки. Потому что там за дело берутся профессионалы, а я просто с наслаждением слушаю, как из ничего рождается музыка, как она ложится на картину. Вот это, пожалуй, самый приятный и единственный этап производства, который я люблю.

Вы в монтаже авторитарный или даете свободу?

Я не авторитарный, но очень определенный человек. То есть я определяю, что хорошо и что плохо. Может быть, для кого-то то, что хорошо для меня, хорошим совершенно не является. Но это мое кино, и я это делаю в соответствии со своим представлением.

Вам свойственно создавать какую-то стильную тишину вокруг ваших проектов, пока они создаются. Вы как-то непринужденно ее обеспечиваете. Все ждут, все знают, что сейчас снимает Урсуляк, все понимают, что это что-то грандиозное, но ни слуху, ни духу. И как вам это удается?

Думаю, что тишину в огромной степени обеспечивают мои продюсеры. Возможно, они просто не хотят мне мешать. Они очень надеются, что я справлюсь без лишнего пиара. Вообще, как вам сказать? Ажиотаж никогда не помогает. Огромное количество ожиданий редко ведет к успеху. Если ты берешься за «Войну и мир», это должно быть максимально старательно, максимально подробно и максимально честно. Вот за это я отвечаю. А все остальное — мишура, которая, в общем, не помогает ничему. Может быть, поэтому вокруг моих съемок всегда достаточно тихо. Моя задача — показать взаимоотношения между людьми, сделать их близкими, родными сегодняшнему зрителю. Грубо говоря, зритель должен сопереживать героям «Войны и мира», а не смотреть на них, как на рыбок за стеклом.

То есть в вашем прочтении это будет не вчера, это все сегодня?

В каком-то смысле да, в смысле настоящести проживаемого момента, я бы так сказал. Но костюмы, речь, декорации, обстоятельства — все будут из другой жизни. Люди не меняются. Они так же стремились к счастью, как и мы сегодня, так же хотели понять себя, так же хотели любить и быть счастливыми — ничего не изменилось. Экранизация — это всегда отчасти спор, дискуссия, диалог с автором исходного произведения.

Как вы для себя формулируете вопросы, которые еще никто не задавал?

Я не нахожусь в дискуссии с теми, кто экранизировал роман до меня. В свое время я очень любил фильм Бондарчука, но это на меня никак сейчас не влияет, у меня есть свои взаимоотношения с романом. И я не отвечу на этот вопрос. Не потому, что у меня нет ответа, а просто потому, что я его никогда для себя не формулировал. Я читал книгу, у меня есть ощущение от ее персонажей, ее проблематики, есть свое видение того, как она сопрягается с сегодняшним днем. Дальше я должен сделать все не хорошо или плохо, а максимально так, как я мог бы это сделать. Если у меня получится, я буду считать свою задачу выполненной. Я стараюсь не предаваться глубокими философскими размышлениям, это я оставляю Толстому. Я решаю свои, может быть, менее глобальные, но не менее серьезные задачи.

Как вы справляетесь с синдромом самозванца?

Это сложно. Действительно, когда ты приезжаешь на площадку и видишь огромное количество людей, которые будут делать то, что тебе самому еще не очень хорошо известно, это пугает. Раньше я очень стеснялся этих мыслей. Мне казалось, что такое малодушие свойственно только мне. Но потом я выяснил, что это есть у всех режиссеров, вне зависимости от ранга и величины таланта. Феллини, едущий на съемки, мечтал, чтобы что-то случилось и они не состоялись. Подобные мечты у меня каждый день. Лучшая смена — это отмена. Нужно просто на две минуты застыть в машине, которая тебя привезла на площадку, собраться с мыслями, сделать соответствующее лицо и выйти. А дальше к тебе подбегут люди с вопросами, придется на них отвечать, и все уже будет чуть легче.

У вас не только с романом, но и с темой войны свои взаимоотношения. Что для вас важно в высказывании Толстого про войну?

То, что война — это самое плохое дело из всех возможных. Вот это самое главное, как мне кажется, мы должны понять. Война — нехорошая вещь, не приносящая счастья. Даже праведная война все равно несет с собой огромное количество страшных издержек. Война — очень тяжкая вещь, это утверждал Толстой, и я с ним совершенно согласен.

Сергей Владимирович, у нас грядет День российского кино. Как вы оцениваете состояние российского кино? У меня, например, появилась мечта. Я хочу, чтобы у нашего кино на моем веку было полтора миллиарда зрителей по всему миру.

Ты знаешь, скажу честно: выход на мировой рынок, конечно, обеспечивает другое наполнение кассы. Но смыслово, как мне кажется, мы должны ориентироваться на зрителя, живущего в нашей стране. И более того, я думаю, что международный успех появляется тогда, когда кино опирается на национальные интересы, традиции и вопросы. Когда мы смотрим лучшее кино Ирана, мы не видим там претензии на завоевание мировой кассы, но видим глубокую любовь к людям, которые живут в их стране и о которых они рассказывают. И я бы очень хотел, чтобы в российских фильмах с огромной любовью и с огромным сочувствием рассказывали о наших людях.

Беседовал Иван Кудрявцев